Объявления

Набор в театральную студию

Набор в армянскую школу

Автобус "Махачкала - Ереван"


объявления 1 - 3 из 3
Начало | Пред. | 1 | След. | Конец

Улица детства

 Тамара Борисовна Мкртычан-ШамиловаМоя тетя Марьям и ее муж Мосес Романович Арутюнов приехали в Махачкалу в 1918 году. После резни в Баку они сели на пароход, и начались их скитания по Каспийскому морю. Сначала поплыли в Персию, но там их не приняли. Потом пароход вернулся в Баку, где на борт взяли 26 комиссаров, отвезли их в местечко возле Красноводска (там их, как вы знаете, позднее расстреляли). Кто-то сказал, что беженцев примет Порт-Петровск, но когда в сильный шторм пароход зашел в порт, там выстроились мусульмане, сказали, что христианам здесь делать нечего. Все это я знаю по рассказам тети. Беженцев все-таки приняли, сказали: армяне — хорошие мастера, пусть занимаются тем, что умеют. Дядя только что пришел с Первой мировой, он сказал, что умеет выращивать виноград. Так он стал агрономом, ездил по районам, поднимал виноградарство. При нем колхоз Маркова стал миллионером, возил вина на выставку в Париж. 
 Мои родители умерли от голода в Азербайджане, в Шемахинском районе. Семья была большая, а у тети не было детей. И она приехала и забрала меня. Так я оказалась в Махачкале в 1936 году, мне было тогда четыре года. Меня называли «маленькая хозяйка большого дома». Тетя, покойница, по-русски плохо говорила, писать не умела. Расписываться я ее научила, когда сама в школу пошла. Так что я одна в доме была грамотная, поэтому и называлась «хозяйка» — если надо документ прочитать или письмо, всегда меня звали. Дом наш, на Онанова, 22, дядя купил в 18-м году у купца-иранца, который уезжал от советской власти, за 5 рублей золотом. Дом был двухэтажный с маленьким двориком, а во дворе было еще несколько помещений. Там и на первом этаже жили земляки из Армении, потом, во время войны, — эвакуированные. В феврале 44-го, когда выселяли чеченцев, на улице их много было. Тетя позвала одного в дом. Он не хотел идти, чтоб у нас не было неприятностей, но тетя настояла. Оказалось, что он и не чеченец вовсе, а ингуш, потом он прислал нам письмо из Казахстана, мы стали переписываться. Во время войны он прислал нам посылку: шаль для тети, урюк и изюм для меня и каракуль на шапку дяде. Но дядя к тому времени уже умер от малярии… Дядя говорил, что хотел бы большой дом и большой двор, чтобы он мог дать приют всем землякам, но у него было только пять рублей... И никогда ни с кого тетя ни копейки не брала, даже в самые тяжелые годы. Помню, в 39-м, когда колхоз Маркова стал миллионером, дядя получил большущую премию, и тетушка поехала в Москву, чтобы нас всех одеть и обуть. Привезла мне заячью шубку. Когда я была в 4-м классе, во время войны, тетя продала ее и потом говорила: «Твою шубу едим». Шубы хватило на две недели… 
 Тетя говорила, что они купили этот дом, потому что близко к центру и близко к морю. И здесь они пережили все: и Гражданскую войну, и НЭП, и Великую Отечественную… Рядом с домом находилась малярстанция — лаборатория, где разрабатывали препараты против малярии, тогда это был бич для Дагестана, тяжелая болезнь с осложнениями. Не знаю, что они там делали, в лаборатории, но запах стоял ужасный — пахло горелой рыбой. Однако с малярией они справились. Сейчас в этом доме институт питательных сред… 
 Там, где сейчас длинный дом №18 по проспекту Гамзатова (ранее пр. Ленина, еще раньше Комсомольский, до революции — улица Инженерная), находился городской военкомат, рядом хлебная лавка. Потом шли два дома (сейчас здесь «дома нефтяников», напротив стоматологической поликлиники на Горького), маленькая мечеть (позднее музыкальное училище, теперь — исламский университет), восьмая школа (ее называли татарской, потом ее закрыли) и затем вторая школа. Там, где сейчас улица Батырая, домов еще не было. Когда во время войны выделяли землю в городе, мне дали огород на окраине, сейчас это угол Советской и Дзержинского... 
 Помню, 22 июня 41-го мы должны были поехать в Кисловодск. У меня постоянно болело горло, ангина, и тетя хотела свозить меня на курорт. Разбудила рано утром, одела, мы пошли к вокзалу, смотрим, у военкомата люди стоят толпой, женщины плачут. Мы спрашиваем, в чем дело. — «Как, вы не знаете? Войну объявили!» На вокзал мы, конечно, не пошли, вернулись домой. В нашей школе №2 (ей, кстати, в этом году исполнилось бы 100 лет, когда-то это была женская гимназия, теперь это здание ГЕРЦа) сразу же сделали госпиталь, как и в других школах. Нам пришлось учиться в Доме пионеров. Он стоял на месте нынешней гостиницы «Ленинград». А раньше в этом Доме пионеров находилась церковь. Ее выдавал купол. Учились там практически все городские школы, к тому времени их было четырнадцать. 13-я школа открылась незадолго до войны. Она стояла на отшибе. Выпускники ушли на фронт вместе с директором школы Яковом Терентьевичем Лукьяновым. 14-я школа, на Маркова, была женская, но они даже не учились ни одного дня — с первого дня там был госпиталь. И вот все мы учились в Доме пионеров, в четыре смены и, надо сказать, получили неплохое образование. Сейчас говорят: сложно, тесно. А нас в годы войны всему смогли научить, даже бальным танцам, и в хоре я пела. Помню, еще олимпиаду проводили по басням Крылова. И я там выиграла и получила одну тетрадь, один карандаш, одну ручку и четыре пера. И разделила их между подружками. Мы ведь тогда писали перьями. У меня вечно сумка была в чернилах. 
 После школы ходили в госпиталь, который был в здании кинотеатра «Комсомолец» (сейчас Кукольный театр). Он был построен буквально накануне войны. Два-три фильма только показали. А потом это здание стало чем-то вроде перевалочной базы. Помню, раненые лежали на сцене, в зале, в коридорах. Мы приходили к ним помогать: кому письмо написать, отнести на почту, кому на рынок сбегать за продуктами, за табаком. Там, где сейчас дом правительства, стояла церковь, а за церковью был рынок. 
 А еще во время войны мы собирали на Тарки-Тау дикие фрукты: яблоки, груши, айву, шишки, кизил — и мой дядя в Агачкале курил из них чачу для госпиталей. Она была такой крепости, что ее использовали вместо спирта, что-то около 70 градусов. Мы собирались группами, в Тарки набирали воду из родника, поднимались, наедались этими фруктами, потом живот болел. Однажды к дяде пришли вооруженные люди, из местных, хотели забрать чачу. Я была тогда с ним, помню, дядя сказал на их языке: «Не отдам. Со мной ребенок. Неужели у вас намуса нет, вы будете в ребенка стрелять?» Так они и ушли ни с чем… Паек свой хлебный получали. Здесь недалеко — от нынешнего «Анжи-базара» до улицы Николаева — был колхоз имени Сталина. Даже в начальных классах нас, детей, водили туда летом, мы пололи капусту, морковку, бурак, за это получали трудодни. Так что я фактически еще и семью содержала, когда дитем была (смеется). А еще мы собирали колоски — и в этом колхозе, и в Кизилюртовский район возили, где Чиркей. На машине возили, а спали мы там на чердаке. Никогда не забуду: чердак, сена огромное количество, а сверху солдатские одеяла. И вот мы собирали колоски, и за это нам давали трудодни. Правда, я так и не смогла доказать, что я участница трудового фронта, как мои сверстницы из колхоза, которые ездили со мной, — они-то получили трудовые книжки, и записи о них сохранились в архиве. Нам тогда было по 9—10 лет… 
 Все успевали: и учиться, и работать, и играть. Играли мы в разные игры: в «колдуна», в «кремушки», «классики», «прыгалки». Помню, когда играли в «колдуна», мальчишки неохотно принимали в команду девчонок: ты толстая, говорили, плохо бегаешь. Но меня, как худую, всегда брали. 
 Хоть и шла война, хоть и были мы голодные-холодные, зато мы были очень счастливы. Сейчас-то дети ни во что не играют, кроме своего дрянного компьютера… Не знаю, я сейчас смотрю на детей — действительно, что ли, тупое поколение, честное слово. Мы, сами того не замечая, изучали и знали по два-три языка. А сейчас одного — своего собственного — не знают. Я говорила на разных языках и даже не знала, какой это. И до сих пор помню. А что там запоминать? — люди говорят, и ты тоже. Мы же все время вместе: играли, в школу ходили, ругались на каком хочешь языке. Сначала ругани научишься — потом всему остальному. 
 Что вам еще рассказать про нашу улицу? Напротив нашего дома был ректорат медицинского института и кафедра гигиены. Рядом — тубдиспансер, он и сейчас там. На углу Пушкина и Леваневского был народный суд. Там судили «черную кошку» — тогда так называли воровские банды, они были по всей стране после войны. Уж не знаю, рисовали они кошку, как в фильме, или просто их так называли. Я тогда была подростком и не очень-то пыталась разобраться. Никогда не забуду, как мы пробрались в суд, правда, я почти ничего не видела. Только мужчин, которые действительно были ворами, мне было так страшно, просто невозможно. 
 На Леваневского, 26, жили Винковские. Их дом относился к Котрова, а на нашу улицу выходило парадное, раньше так модно было. Они приехали из Краснодарского края, жена у него, теть Надя, была детский врач, а сам он был терапевт. Диагностик от бога. И самое главное — жили до такой степени скромно, ты себе не представляешь. Хотя у него с утра и до глубокой ночи у дверей всегда стояли люди, чтобы он посмотрел, помог, подлечил. И ему все носили, кто что мог. У них была домработница, Фекла ее звали, он ей говорил: «Фекла, вон дети бегают, давай им». Она, зараза, ничего нам не давала, брала себе и уходила. У дяди Миши были две дочери — Елена и Таня. Я дружила с Леной. Они все запоем читали книги. Книжки им несли со всего города. Он их первый «глотал», потом жена, потом Лена, потом я, потом Таня. Вот так я перечитала всю их библиотеку и то, что им приносили, первые рассказы Шолохова, «Войну и мир»… В субботу и воскресенье Винковские всегда играли в преферанс, теть Надя чертила, а сколько съедали и выкуривали за преферансом — ужас! И мы там допоздна крутились. Дядя Миша всегда говорил моей тете: «Тамара — хорошая девочка, у нее голова есть. Постарайтесь, чтоб она училась».
 А на соседней улице, Максима Горького, жил доктор Кубышкин, хирург, он у беременных со спины по походке определял, какой месяц. Хороший был дядька. Потом там жил знаменитый хирург Цюпак. 
 На Леваневского, 16, жила бабушка, не помню, как ее звали. И у нее была единственная внучка, Галя Пегусова. Вот от ее бабушки я услышала все русские сказки, какие только есть. Она рассказывала внучке, а мы слушали. Она говорила: кто будет хорошо слушать, того буду приглашать. Меня она приглашала, а потом в очереди за хлебом меня просили эти сказки рассказать. Стоять-то скучно, иногда летом всю ночь в очереди приходилось стоять. Улица наша была чистая, дорога и тротуары мощеные. Когда рано утром ехали подводы с хлебом (ах, какой запах разносился по улице!), они так дребезжали по камням, что мы просыпались. Дважды в год — к 1 мая и к 7 ноября — детвора мыла улицу и белила дома и деревья, чтобы к празднику все сверкало. И каждый дом украшали флагами — у нас даже специальное кольцо в стене было для флага. Улицы освещались электричеством. Помню, каждый вечер участковый проходил, проверял освещение и кричал тете Марьям, чтоб включила фонарь — он стоял прямо у нашего дома, и тетя с балкона наклонялась и поворачивала выключатель. 
 По вечерам взрослые всегда собирались во дворе и беседовали там до глубокой ночи, после войны, помню, в карты иногда играли. А во время войны отдыхать им было некогда: утром шли окопы рыть. Они по всей Махачкале были, во дворах. В этих окопах прятались во время бомбежки. И вокруг города их рыли, до самой буйнакской дороги. Один обед чего стоило сварить — на огне. Печки были разные — примусы, керогазы, но у нас была только керосинка. Даже когда в дом провели газ, моя тетушка брала керосинку в свою комнату и там кипятила себе чай. Ей не нравилось, что на газе чай за две минуты закипает, она говорила, что это чай ненастоящий, он должен подойти… 
 Помню, как во время войны крали электричество. Вкручивали «жулик» в патрон вместо лампочки, присоединяли к электрической печке и готовили. Воду брали в колонках — одна стояла на Ермошкина, другая на Малыгина — напротив вендиспансера. Можешь себе представить, сколько воды надо натаскать, чтобы искупаться. Бедная тетушка всю войну ведрами носила воду, чтобы вымыть мои косы. У меня хорошая копна была, так что тетя сначала одну половину головы мыла, потом вторую. 
 Помню, приехал с фронта наш сосед дядь Женя (он с семьей жил в доме 14)… Очень хороший человек, но после войны он так и не оправился от ранения и много пил. Семья распалась, жена ушла, он на этой почве еще сильней стал пить… В общем, приехал и привез щенка из Германии. Мы в школу шли — несли собачке что-нибудь из еды, обратно шли — тоже навещали. Потом щенок вырос… Когда меня принимали в пионеры, тетушка к этому дню сшила мне кофточку. Соседка у нас была портниха, где-то нашла кусок черного материала и сшила мне юбочку. И я пошла в школу такая счастливая! Иду обратно — и вдруг эта овчарка как кинется на меня! Сзади на плечи лапы положила и клыком из кофточки вырвала клок. Я так орала, что тетя через два дома услышала, выскочила на балкон. С тех пор я этой дорогой ходить боялась, делала круг по Котрова. Однажды тетя шла с рынка, увидела меня там: «Ты что здесь делаешь?» Я объяснила. И она мне сказала фразу, которую я запомнила на всю жизнь: «Бойся не собак, бойся людей». Тетушка моя была умная женщина, четыре языка знала, жаль, что необразованная… Сильная и мудрая. Помню, после войны пленные немцы строили здание — нынешнее МВД на улице Ленина. А мы их дразнили «фрицами». Тетя увидала: «Я тебе такой «фриц» покажу! Не смей! На вот, возьми хлеб отнеси. — Ой, нет! Не хочу! — Отнеси! Ты неправильно поступаешь. Возьми и иди…»
 
*** 
Дом 22 на улице Леваневского стоит и сейчас. Правда, его сильно перестроили, добавили третий этаж. Во дворе, как и прежде, живут несколько семей, в том числе и племянники Тамары Борисовны Сейран и Карен с женами и детьми. В этих стенах, кстати, Карен Мкртчян снимал «Разные песни по-любому». Сама Тамара Борисовна живет в квартире на проспекте Гамидова. Двое ее детей и пятеро внуков давно живут в Москве, она же предпочитает оставаться махачкалинкой. 

*** 
Сигизмунд Александрович Леваневский (1902—1937) — летчик, Герой Советского Союза. В 1934 году участвовал в спасении экипажа парохода «Челюскин», в 1936-м совершил перелет Лос-Анджелес — Москва. Пропал без вести при попытке перелета из Москвы в США через Северный полюс. Д. Онанов, революционер, член первого Дагестанского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, в энциклопедиях не упоминается, возможно потому, что был репрессирован. Очевидно, после этого улицу и переименовали. Его жена (кстати, землячка и однофамилица Тамары Борисовны) жила на углу улиц Ленина и Леваневского, в «молочном» доме.

Автор материала Наталья Крайнова

Возврат к списку



Fatal error: Call-time pass-by-reference has been removed in /var/www/accrd/data/www/accrd.ru/bitrix/components/bitrix/forum.topic.reviews/component.php on line 54